Шаринган ему достался, а вот талант — нет: семнадцать лет позорного топтания в чунинах, пока сверстники давно ушли в джонины. Когда клинки Кири прижимают его к краю могилы, пробуждается не додзюцу — а чужая память: огненный мечник, что жил и умер, защищая слабых. Клинок оживает сам, и вчерашний неудачник обращает джонинов в пыль одним ударом. Сколько чужой силы дремлет в нём — и кем он станет, разбудив её до конца?
